635
0

Соблюдаем устав и оказываем платные услуги

Первоуралец Владимир Пестолов рассказывает о бабушке — медсестре Латышского стрелкового полка


В тяжелые времена мы росли. Не в экономическом, а в идеологическом смысле. Параллельно существовало две истории. Одна, которую помнили наши бабушки и дедушки, вторая та, которую преподавали нам в школе. В идеологии 60-х, 70-х превалировал мотив возвращения к идеалам революции. Окуджава пел о «комиссарах в пыльных шлемах», в Театре на Таганке с успехом шла «Оптимистическая трагедия», поэты и писатели соревновались в написании Лениниан. А бабушки и дедушки рассказывали о том, что под раскулачивание мог попасть трудяга, у которого в хозяйстве больше одной лошади, что в ЧК могли забить до смерти во время допроса, и что в начале 30-х годов во время голода были нередки случаи людоедства. Все это не совпадало с учебником истории, который рассказывал о небывалых социальных и экономических успехах страны победившего социализма. Мы полагали, что наши предки по старости все перепутали, и уже не помнят, что и когда происходило. Но чем дольше живем, тем чаще из глубин памяти всплывают те незамысловатые рассказы о жизни людей в начале бурного 20-го столетия.


 

Владимир Пестолов

Владимир Пестолов пригласил нас к себе, чтобы рассказать о своей бабушке — Анне Генриховне Регутс, гражданке Курляндской губернии, Редрихштадского уезда, Ингильбергской волости. Все эти подробности мы узнаем из акта гражданского состояния, на котором наклеена почтовая марка российской империи. Бумагу погрызли мыши. Но это не оригинал, а копия. Владимир Аркадьевич не теряет надежду найти в домашнем архиве его подлинник в целости и сохранности.

Одним из выдающихся событий в судьбе Анны Регутс стало то, что она во время Первой Мировой войны в 1915 году поступила на службу в Латышский стрелковый полк. Латышские части формировались для обороны Прибалтики от немцев. И они с успехом выполняли эту задачу.

— Использовали ненависть латышей к немцам. Немецкое дворянство гнобило латышей до самого присоединения к Российской империи. Говорить по-латышски было нельзя, только по-немецки. В школах родной язык не преподавали. За употребление латышской речи в быту наказывали. Моя бабушка, хоть и выросла в Российской империи, но знала немецкий язык как родной.

К концу 1916-го численность латышских частей достигла 39 тысяч штыков, и они были реорганизованы в Латышскую дивизию.

Анна Регутс, сестра милосердия Латышской дивизии

— Бабушка рассказывала, что всех инородцев в царское время призывали в армию добровольно, — вспоминает Владимир Пестолов. — Добровольцы сами приобретали себе оружие и обмундирование и шли в армию получать чины и звания. Бабушка ушла на фронт сестрой милосердия в составе полка. Работали вблизи линии фронта. В полевом госпитале было 5 человек врачей и хирургов, и несколько сестер милосердия. Операции шли круглые сутки. Порой медики не понимали, где находятся — в реальности или во сне. Бабушка была хирургической сестрой. У сестер милосердия в то время было особое право — один раз в году они могли лично обратиться к патронессе «Сестер милосердия Союза Российских городов», вдовствующей императрице. Мать Николая II лично рассматривала каждое обращение. Других привилегий у медсестер не было.

Во время газовой атаки немцев под Ригой Анна Генриховна отравилась. Лечение боевых отравлений в те временя было простым — ее отправили в деревню отпаиваться молоком. А тут революции одна за другой начались.

Тирасполь

— Я до 7-го класса рос у бабушки в Тирасполе, — продолжает свой рассказ Пестолов. — Бабушка кому-то рассказывала, что купила корову за 3 рубля. Я не поверил. А дед в это время и говорит, что платила-то золотом. Великого ума не надо — золото на корову поменять. Вот после этого она мне и рассказала про латышских стрелков Ленина. Мы, говорит, были обыкновенными наемниками у правительства большевиков. В Латвию стрелки вернуться не могли. Да и государства такого не было до подписания Брестского мира. После заключения этого мира Латвия осталась под немцами, но с правом национальной государственной автономии. А что такое немцы? Это концлагерь. Поэтому вся Латышская дивизия в полном составе осталась на территории России. Ее штаб находился в Петрограде. Когда большевики захватили власть, никакой другой реальной политической силы не осталось, штаб дивизии обратился к Ленину и предложил услуги единственного сохранившегося крупного боевого подразделения. Внутри дивизии порядок был немецкий — все — от и до — по уставу. Личный состав не развращен, нет алкоголиков. Что выгодно отличало их от балтийских матросов, внутри которых проповедовались самые различные политические направления и нередким было мародерство.

Условие латышей было простым: они соблюдают устав императорской армии и оказывают платные услуги по охране правительственных учреждений и всех объектов, на которые претендует новая власть, в их числе был и Смольный. Большевики эти услуги оплачивали золотом. Вот так стрелки стали «железной гвардией октября».

— Никаких других денег, кроме царских золотых монет, латыши не видели — в ходу были два и три золотых рубля и еще николаевский золотой червонец. Бабушка говорила, что отоваривались только в магазинах Торгсина. Других магазинов не знали. Питание было хорошим. Когда бабушка уволилась из дивизии, они с дедом на заработанные ею золотые деньги хутор купили и домашний скот. Бабушка из латышских большевиков никого не знала. Их ячейка была немногочисленной. И на исполнение служебных обязанностей они никак не влияли. Но были среди них идейные коммунисты, которые впоследствии стали видными советскими деятелями. Первым делом латышей поставили на контрольно-пропускные пункты, через которые проходили эмигранты. Никого большевики не держали, но, чтобы сесть на корабль, надо было пройти таможенный досмотр. Все латышами делалось по уставу. Он полностью соблюдался. Проверяли документы, по которым человек уезжал за границу. Не пропускали контрабанду и задерживали лиц, внесенных в списки ЧК. А если человека не находили в чекистских списках и при нем не было ничего запрещенного, то и препятствий для выезда не было. Четко выполняли регламент пограничной службы. Потом в жизни дивизии начался следующий этап. Полубандитские формирования демобилизованных с германского фронта солдат надо было приводить в чувства и формировать из них Красную армию. К ним присылали комиссара и латышского младшего командира, редко офицера. Не отделение, не взвод, а одного человека. Латыш строго следил за выполнением воинского устава и препятствовал нарушениям воинской дисциплины. Это было единственное полномочие, которое давала ему власть большевиков. И он один решал эту задачу за определенное денежное вознаграждение. Остальные полномочия были у комиссара.

Свой боевой путь в рядах латышских стрелков Анна Регутс завершила в декабре 1918 года. Вышла замуж за выходца из Малороссии Георгия Протосавицкого.

— На Украине латыши воевали против немцев в районе Гуляй-Поле, где раньше была Запорожская сечь. А тут еще красноармейцев подкинули. У латышей к Красной армии отношение было очень негативное.  Но немцев пришлось бить вместе. Вот тогда и родилась идея включить Латышскую дивизию в состав Красной армии. Все ж таки непонятное строптивое подразделение, каким бы надежным оно не было. И подчинение только высшему руководству большевистской России тоже не всех устраивало. Когда проходило объединение с Красной армией, часть солдат дивизии демобилизовалась. Моя бабушка тоже начала жить гражданской жизнью. Вышла замуж, родила мою маму.

Анна и Георгий Протосавицкие с дочкой

После революции семья Протосавицких моталась по всей стране. Особых гонений на них не было, но и прижиться на одном месте не получалось. Обычные люди так не живут. Перед началом Великой Отечественной войны они осели в Тирасполе.

— Там дед работал в банке. По образованию он бухгалтер. Помню в детстве он мне давал огромный никелированный револьвер, а я у него курок нажать не мог. Еще был у него большой черный пистолет. К деду претензий со стороны советской власти не было, а вот за бабушкой надзирали, — дальше Владимир Пестолов вспоминает один случай. — Я помню в Тирасполе устроилась она как-то на завод минеральных вод. Это был длинный барак, в котором разливали и газировали минеральную воду. Я, конечно, прибежал туда посмотреть. Попросил у нее воды попить. А бабушка мне вместо воды наливает полстакана сиропа. Мама родная, мне сиропа. Я был на седьмом небе от счастья. Пью, а про себя думаю, что каждый день теперь по полстакана сиропа буду выпивать. А вечером бабуля приходит с работы и говорит деду, что приходил чин из МГБ и сказал ей: «Чего ты сюда устроилась? Советский народ травить?». И ее уволили. Так накрылись мои полстакана сиропа в день. И вот так на всем протяжении существования Советского Союза ей не давали работать. Она была под присмотром госбезопасности. Занималась надомным шитьем. Машинку «Зингер» бабушке подарил ее дед.  Подшивала женское белье, а раз в месяц шила фуфайку. До 1961 года фуфайка на базаре стоила 100 рублей. Так и торговала, пенсии у нее не было. После смерти деда получала его пенсию как иждивенец — 10 рублей 80 копеек, как сейчас помню.  В Ригу первый раз смогла поехать только после Хрущевской оттепели в 1961 году.

Еще Владимир Аркадьевич вспоминает, что за все детство, прожитое в Тирасполе, его ни разу не побил ни один из дворовых мальчишек.

— Там к драчунам вообще плохо относятся. А ко мне особое отношение было, сразу говорили: на кого ты руку посмел поднять, его бабушка людям жизни спасала. Вот это я хорошо помню. В Тирасполе бабушку очень уважали. В конце войны она у себя двух еврейских девочек Софу и Бину укрывала. За 10 дней до наступления к ней пришли разведчики красноармейцы, девочек забрали. Откуда они про них узнали, не расскажу. Но пришли конкретно за девочками. Бабушка с дедушкой дом отказались бросать, за линию фронта не пошли. Дом во время наступления уцелел. А немцев в Тирасполе не было. Румыны стояли. Бабуля говорила, что румыны не вояки. Они хорошо умели только воровать. Тащили со дворов индюков и куриц. Бывало, и поросят утаскивали. В бабушкином доме, когда немцы наступали, стоял штаб полка. От немцев мебель осталась. Дубовые табуретки с клеймами в виде орла, шкаф. Не потащили их немцы с собой в наступление. А с румынами бабушка только по-немецки разговаривала, боялись они ее. Только во двор сунутся, она как гавкнет на них, те бежать. Один даже в ее дворе винтовку потерял. На следующий день встретила его на базаре. Он давай объяснять, что у него дома семья, а его могут расстрелять, а подмышкой держит гуся. Вот и поменяли винтовку на гуся. А Софе, когда та вышла замуж, бабушка две комнаты в доме продала. Софа за мной приглядывала. Позже в доме жило шесть семей. Когда его снесли, бабуле квартиру дали.

Анна Регутс позирует на операционном столе

Все же послабление для Анны Германовны в плане работы в Тирасполе было. Там квартировали два крупных воинских подразделения — одна летная дивизия и одна мотострелковая. Располагались два госпиталя. В них она и подрабатывала медсестрой неполный рабочий день.

— Гэбисты к воякам особо не совались, — смеется Пестолов. — У военных своя власть, свое подчинение. Начальник госпиталя не кинется тут же выполнять распоряжение гэбэшника уволить кого-то, отправит к вышестоящему командиру. Могли за свою честь военные постоять.

Скончалась Анна Протосавицкая (Регутс) в 1980 году. Похоронена на первоуральском кладбище. На ее надгробном камне высечены Красный крест и полумесяц.

— Когда мама забрала меня от бабушки после 7-го класса, то каждый день предупреждала, чтобы в школе я не сболтнул чего-нибудь лишнего. Наверное, правильно делала, — заканчивает свой рассказ Владимир Пестолов.

Сегодня о латышских стрелках рассказано многое, открыты архивы и рассекречены документы, и трудно что-либо добавить к этой истории. Но почему-то по-прежнему для нас остаются важными свидетельства очевидцев событий той бурной эпохи.


 Фото Сергея Макарова