833
0

Включишь фары — бомба капнет

Участник Великой Отечественной войны, первоуралец Павел Казанцев написал для потомков книгу


«У меня дедушка книгу написал. Может, вам интересно?» — сообщение от очень хорошего и талантливого человека сразу же находит отклик.

Конечно, интересно.

Тем более, что книга (по большей части о войне) — невыдуманные истории. Тем более, что написавшему ее Павлу Парфеновичу Казанцеву исполнилось 93 года. Тем более, что автобиографию он посвятил своим детям, внукам и правнукам — вкупе это 19 человек. Но мы уверены, непридуманные истории будут интересным многим. Тем более (мы использовали этот речевой оборот в последний раз — ред.), что написаны они человеком жизнерадостным, сильным духом и телом. Каждое утро Павел Парфенович делает зарядку, сам ходит в магазин и, несмотря на пережитое, часто улыбается. Говорит, чувство юмора помогло ему выжить на войне и помогает идти по жизни. Правда, слышит он плоховато. Это от контузии. Когда переправлялись через Днепр, немец бомбил, не переставая. Павла Казанцева вытащили сослуживцы. Про это тоже есть в книге, которую Павел Парфенович писал от руки. Успел аккурат к очередной годовщине Великой Победы. На вопрос, почему тоненькая такая, говорит: «Мне бы стенографиста, чтобы за мной записывал. Вот, сестра жива была, она здорово печатала. А мне самому писать тяжеловато уже». На столе исписанные аккуратным почерком листы. Но у нас есть уникальная возможность  — услышать все из первых уст.

— Павел Парфенович, вы меня слышите? — на всякий случай кричу очень громко.

— Слышу!

Все, контакт установлен. Мы начинаем и практически сразу «проскакиваем» 17 первых лет жизни нашего героя, родившегося в селе Нижний Иргинск Красноуфимского района. Отсюда Павла Казанцева призвали в армию. Здесь начинается одна из самых главных вех его жизни и борьбы за эту самую жизнь. Война уже шла, и молодой Павел должен был влиться в ряды Красной армии.

—В 17 лет меня забрали в армию. Начало января 1943. Отправили в пехотное училище в Тюмень. Там мы три месяца проучились.  После Сталинградской битвы мне исполнилось 18. Такие тяжелые времена были, вообще, думали, что падет вся Россия. Потом мы присягу приняли, нам погоны надели. Наша русская армия она всегда в погонах. Нас отправили в десантные войска, потому что Днепр надо было форсировать. Это широкая река. Сталин решил перебросить десантников, чтобы там они плацдарм заняли. Вокруг Москвы 36 десантных бригад было. Наша была 14-я.

 

Свое боевое крещение Павел Казанцев не забудет никогда. Их направили на взятие Вены. Нужно было сделать прорыв. Но перед тем, как занять огневые позиции, доехать до Будапешта.

—Днем ехали,  ночью спали, кто в машине, кто в сарае, а утром в 4 часа слышим гул. И началась бомбежка. Мы вышли из сарая, посмотрели – перекресток был весь забит нашими машинами, повозками. Все шли делать прорыв. А самолеты немецкие расчухали все это дело и давай по нам бреющим полетом стрелять. Что творилось! Наши зенитчики по самолетам стреляли. Ни одного не сбили. Мы думаем: «Вот стрелки!» – Павел Парфенович улыбается. Делает он это часто, а рассказывает с юмором. Редко такое встретишь. Говорит, этот юмор ему помог пережить весь ужас войны. Тогда-то было не до смеха. 

—Конечно, страшно было! Только улетят немцы, вторая партия летит. И так целый день. Мы такого не видели. Взрывы, ржание лошадей, горят машины. Че творилось!  (сленг Павла Парфеновича мы решили оставить —  ред.) Для нас это был ужас. Мы сели в машину, только поехали, опять бомбят. Нам было сказано, как только самолеты появляются – мы из машины выпрыгиваем и разбегаемся в разные стороны, чтобы сохранить людскую силу, численность. И вот так мы целый день двигались.

А впереди была переправа через Днепр. Чтобы задержать советские войска, немцы беспрерывно бомбили мост.

— Мы к мосту подъехали — опять налет. Увидали неподалеку воронку от бомбы свежую. Мы в нее четверо заскочили, думаем, от пуль хоть спасемся. А командир взвода, он второй раз на фронт ехал уже, подошел и говорит: «Вылазьте!». Мы говорим: «Сами учили, что дважды в одну воронку бомба не попадает». «Вылазьте под берег, там укрытие лучше». Мы повиновались, спустились, а берега там крутые, высокие, и только видим, как такие столбы из воды вырывались от мин. А  мост немцы так до вечера и не могли разрушить. Наши зентитчики им помешали. Вечером в темноте мы переправились. Фары нельзя включать. Как только включишь – бомба капнет. Ночные патрули постоянно действовали. Даже курить нельзя было, или в рукаве сигарету держали.

 

На этой переправе Павла Казанцева контузило. Переносили через лощину пушки. Были у немцев, как на ладони. Успевали межу вспышками ракет перекатить орудие хоть на несколько метров.

—С левого боку такой взрыв произошел, меня контузило, я ничего не помню, упал. Остальные перекатили пушку, хватились, меня нет. Вернулись, растолкали: «Казанцев, живой?». Я очнулся: «Живой». Меня под руки и утащили. Окопались мы, и в четыре утра началась артподготовка. Были три эшелона: пушки, гаубицы, дальнобойные орудия. Первыми ударили «Катюши». Как дали залп! Болванки раскаленные над нами летят. Мы думаем: «Черт возьми, что творится!» (по-мальчишечьи смеется).

Потом было еще одно ранение, которое Павел Парфенович называет легким. Когда перед взятием Вены держали трое суток высоту.

—Она из рук в руки переходила на дню по три раза. Наша пехота пошла в наступление. Лес невысокий был, все наши солдаты пехотинцы ушли. Через час немцы сгруппировались, опять такая стрельба из пулеметов началась. Там много пехоты мы потеряли. На третий день прислали пополнение. Кричат нам: «Артиллеристы, давайте огня!». У нас стволы орудий нагревались.

Немца отогнали. Высоту взяли и поехали дальше. На Вену.

— Карпаты. Было большое предгорье. Такая огромная поляна. Нашей техники скопилось черт знает сколько. А немцы сбрасывали листовки и писали, чтобы мы не преодолевали карпатский перевал. Нам запрещали их читать. Так мы украдкой: «Вам Карпаты не пройти, вы замерзнете, вы погибнете. Переходите на нашу сторону. У нас прекрасно все». Вот ни черта себе, думаю, нас заманивают!

Перед подъемом по серпантину всю технику проверили на несколько раз. Ехали змейкой. Если машина все-таки глохла, ее сбрасывали вниз.

— Карпаты высокущие. Очень так впечатлительно, даже жутко. Только одна откажет, и все. Преодолели Карпаты — и на Вену. Наши теперь уже давай бросать листовки, чтобы местное население не уходило из города, оставалось на местах. А немцы в противовес нам их запугивали: «Русские с рогами придут, вас всех уничтожат». Англичане каждый день бомбили Вену. А у нас был приказ не стрелять. Это красивый город, чтобы он остался таким, как есть.

Вену взяли, отогнали на 30 км немцев и вернулись. Здесь у Павла Казанцева случился короткий отпуск – буквально пять дней. Подразделение разместилось в здании пятиэтажной круглой тюрьмы. Все заключенные были распущены. Вместе с югославами охраняли ломбарды.

— С ними мы дружили, ходили друг другу в гости, пировали!

Именно в Вене были сделаны первые фронтовые фотокарточки. Пришлось проявить настойчивость.

—Мы быстро научились объясняться. Узнали, где живет фотограф, нашли. Он говорит: «У меня стекол нету». Мы ему два часа дали, чтобы найти. На другой день уже фото были готовы.

Фотографии висят над кроватью Павла Парфеновича – внуки к празднику сделали плакат.

После небольшой передышки отдельный гвардейский истребительный противотанковый ордена Суворова дивизион, в котором состоял Павел Казанцев, отправили на 2-й украинский фронт. Победу встретил у Праги.

— Заняли у леска позиции. Немец всю ночь стрелял, не переставая. Мы думали, на утро будет наступление. А мы одни артиллеристы, пехоты не видать. А в 4 часа утра приходи комдив: «Братцы, война кончилась!».

—Мы не поверили. Радехоньки были страшно!

Но для Павла Казанцева война за кончилась 12 мая. До дома путь был неблизкий. А по пути с ним и его друзьями случилось еще много казусов и испытаний.

— Нам сказали не расслабляться и  стрельбу не открывать. Сказали, что дадут пехоту,  и мы будет преследовать немецкую группировку войск, которая отклоняется от капитуляции. Немцы отступили, а заградотряд оставили, и, сколько было у них боеприпасов, заминировали все дороги и мосты. Уходили, хотели американцам сдаться в плен.  

Разминировать пути было некогда. У каждой мины стоял человек и пропускал машины. Одно неверное движение  —  смерть.

— На главную магистраль когда выехали, смотрим — танки, машины, и на всех написано: «Даешь Прагу». И мы туда поехали.

А пехота шла. 900 км пешком. По жаре. Обмундирование было белым от пота. Сапоги превратились в лохмотья.

— Мы-то на машине ехали до Будапешта.  В такую жару. Мы отъедем 200 км, разбиваем лагерь, занимаемся подготовкой, а они идут. Настолько они устали, похудели все. С продовольствия мы были сняты.

 

Каждая деревня и каждый город встречали русских с оркестром и обязательно поливали улицы. А нашим ничего не оставалось, как самовольно брать выставленные на прилавках сметану, молоко. Есть хотелось страшно.

— Они все это государству сдавали. Столы у дороги стояли, а машина потом все это забирала. Наши расчухали и стали все это есть. Староста их пришел, давай жаловаться на них нашему начальству. «Мародеры, что вы делаете?! — кричит наш командир. — Прекратить! ». Прекратили.

—А что, плохо кормили?

—А мы вообще с продовольствия были сняты. Только один хлеб давали, и сами, кто как мог, искал и обеспечивал себя. Чехи должны были нас содержать. За две недели мы все припасы съели. Войск-то было много.

Немного не доезжая Праги, остановились. Огромное шоссе было сплошь заполнено машинами и повозками. Через ближайший небольшой городок было не проехать — затор из легковушек и грузовых.

— На просеку заехали – там огромные трехметровые штабеля винтовок и снаряжения. Нас строго предупредили: «Не трогать – все взрывается». Мы выехали опять на шоссе. Был небольшой лес, наши «сорокопятки» кругом и солдаты . Это власовцы были. Наши окружили их, охраняли.  Сопровождали их  три автоматчика, очень строго. А немцы шли понурые, голодные. А неприязнь была к ним: «Так вам и надо было». Выйдет из колонны, покачается, упадет, никто его не поднимал. Американцы их не приняли. Сказали: «Русским сдавайтесь в плен».  Мы американцев мы не видели, нам не разрешили.

— В каком-то городке небольшом остановились. На машине был у нас белый флаг — чтобы немцы сдавались. А население  нам говорило, что немцы везде прятались, даже в воде. Мы их вылавливали. Последнего немецкого солдата убили в водонапорной башне. И больше мы не стреляли.

Кончилась стрельба, кончилась война, но до дома дошли не все. Были нелепые смерти, говорит Павел Казанцев, который потерял на фронте четырех друзей.

— Когда кончилась война, и стрелять не стали, мы на небольшую станцию приехали в  Чехословакии. Стоят три грузовых вагона. Нам же все шнырять надо было везде! Смотрим, цистерна. Понюхали — там вино. Видно, американцы своим давали паек на обед  - 100 граммов. Кагор это был. Так мы и 200 граммов, и по поллитра. Три дня прошло, весь дивизион ходит пьяный. Командование не знает, что делать. Решили эту цистерну прострелить из ПТР. А по дну же не попадешь. Там осталось прилично. Так потом туда двое наших пошли, один спустился, чтобы набрать вина, да и задохнулся от винных паров. Наутро цистерну куда-то увезли.

Но на этом дело не кончилось.

— Бензина не было,  и нас заправили древесным спиртом. Солдаты опять расчухали, опять начальство думает, откуда столько пьяных. «Шоферы, выйти из строя, слить все баки!». Слили. Приехал бензовоз, заправил нас.

А другой вагон был полный обмундирования американского. Короткие штаны были. Мы набрали этого (тут уже Павел Парфенович откровенно хохочет). А жарко же там было, оделись. Командир, как увидел, как закричит: «Это что еще такое?! Раздеться всем!».

Сам Павел Парфенович пристрастия к спиртному никогда имел. Кагор пил, но умеренно. А на гражданке и вовсе – только по праздникам. Потому и бодр духом, и силы есть на то, чтобы жизни радоваться, и память еще не подводит.

— Горелов  у нас воевал, грамотный такой был, ему надо было журналистом быть, а он на рядовой должности был. Вот, охраняли в Венгрии склад ГСМ, и он на фанере написал стихи. Я их до сих пор помню.

В книге Павла Казанцева и стихи, и фото, и война, и любовь. Все умудрился уместить в небольшом переплете. Про жену Любовь, а ласково - Милку -  отдельно.

— Я вернулся домой. Всегда в самодеятельности участвовал, в полку тоже в ансамбле был. На инструментах не играл, но пел хорошо! Люба (Любовь Казанцева, певица – прим.ред.) —  в меня! Нас четыре пары дружило, уйдем в горы, начнем петь, на весь город слыхать. Я запевал всегда!

Будущая жена Павла Казанцева — Любовь Марковна — в самодеятельности не участвовала. Приходила только на танцы, которые устраивались на обувной фабрике. Павел Парфенович танцевать не умел, но другого способа познакомиться с красивой девушкой у него не было. Пришлось брать уроки у родной сестры.

— Она тогда дружила с парнем. Дай, думаю, приглашу. Она не отказала. И следующий танец за мной, говорю ей. И так весь вечер с ней протанцевал. А  потом вместе с тем парнем пошли ее домой провожать. Пришли, а мать на печи лежит и говорит: «Кто дольше высидит, того и девка будет». Я думаю — не уйду. Он ушел, а я остался. Так и решилось все!

Павел Парфенович до сих пор с теплотой и радостью вспоминает то счастливое время. О нем напоминают красивые фотографии и трое хороших детей. Несколько лет назад слегла его Любовь. Но каждое утро он кормит ее и спрашивает: «Милка, как ты?». Она не отвечает. Но он не отчаивается и по-прежнему смотрит на жизнь с оптимизмом.

—Вам юмор выжить помог на войне?

— Да. И мама. Я же у нее единственный сынок был. Пять девок, один я. Счастливый, видимо. Молилась за меня, хотя иконки с собой на фронт нельзя было брать. Когда меня только призвали в армию, она  пешком зимой за 80 км пришла ко мне, еды какой-то насобирал, принесла. А ночью меня забрали на фронт. Она дождалась.

Вся грудь Павла Казанцева увешана орденами. Хотя, говорит дочь, он редко надевает парадное, только на митинги, в которых до сих пор участвует.

— Орден Славы самый дорогой – это когда мы высоту взяли. И еще несколько «столетников» у меня. Сто лет со  дня рождения Ленина, Жукова, сто лет Октябрьской революции, сто лет со дня образования Красной Армии...

—Вам тоже меньше, чем до ста, нельзя!

Улыбается.

А книжки Павла Парфеновича разошлись по родным, друзьям и внукам, для которых он все это и писал. Один экземпляр отдал в музей Треста УТТС. Еще на родину в библиотеку и школьных музей отвезти надо.

—А в нашу городскую библиотеку как же?

— Значит, еще распечатать надо, — и смотрит на дочь.


Фото Анастасии Нургалиевой